Чародей как еретик [ = Чародей-еретик ] - Кристофер Сташеф

— И потому Второе должно подчиняться Первому. Да-да, я понимаю, — и архиепископ опустил подбородок на руки, глядя в огонь.

— Ну вот, милорд. Вы потребовали лишь того, что давно пора было потребовать. И если король не признает превосходства Святой Матери Церкви, разве он не идет против слова Господня?

— Что ты сказал? — задумчиво нахмурившись, обернулся к нему архиепископ.

— Я всего лишь предложил вам приманку, на которую может клюнуть этот надменный монарх. Тогда он покажет свое истинное лицо. Подумайте только, милорд, — разве Греймарийская Церковь — не Истинная Церковь?

— Ты прекрасно знаешь, что это так!

— Тогда как назвать человека, который отрекся от нее?

Архиепископ помолчал, не сводя с собеседника расширившихся глаз. Потом медленно покачал головой.

— Ты прав, брат Альфонсо. Он еретик.

* * *

— Чего тебе? — нахмурился выглянувший сквозь кованую решетку ворот монах.

Монастырский страж глядел с явным подозрением, но Хобан ответил открыто:

— Я испытываю тягу к святой жизни.

Какое-то время монах смотрел на него, потом отодвинул засов и приоткрыл створку.

— Входи. Брат Майлз!

Хобан вошел внутрь и увидел второго монаха, сидящего у стены, уткнувшись в молитвенник. Монах поднял голову, сунул молитвенник в рукав и поднялся, вопросительно глядя на них.

— Отведи этого доброго человека к наставнику послушников, — продолжал привратник.

Брат Майлз кивнул и махнул Хобану рукой — пошли, мол.

Провожатый привел молодого крестьянина в небольшой дом, стоявший недалеко от ворот, в пустую комнату с парой жестких стульев с прямой спинкой и несколькими отощавшими физиономиями святых, глядевших с голых, беленых стен.

— Садись, — кивнул он и исчез.

Хобан с любопытством огляделся по сторонам, немного испуганный почти безжизненной чистотой комнаты. Но понемногу напряжение спадало, несмотря на фальшивый повод, под коим он проник сюда, и даже эти стены стали казаться не такими уж безжизненными, а просто чистыми. Когда появился наставник послушников, Хобан чувствовал такой душевный покой, что даже позабыл о своей миссии.

— Благослови тебя Бог, — с этими словами наставник уселся напротив. Он был высокий, тощий, со впалыми щеками и слегка смахивал на пойнтера, настороженно замершего при виде фазана.

— Как твое имя?

— Меня зовут Хобан, — встал лазутчик.

— Сиди, сиди, — помахал рукой священник. — Я отец Ригори. Так ты думаешь, что призван служить Господу?

— По-моему, да, святой отец, — к собственному изумлению, Хобан понял, что говорит правду. — Откуда мне знать наверное?

— Проживешь несколько месяцев среди нас, узнаешь, славный юноша, — тут глаза мастера блеснули. — Но скажи мне, что привело тебя к такой мысли?

С толикой стыда Хобан припомнил, как его брат Анно впервые навестил семью, только-только став монахом, с какой завистью он смотрел на брата, как думал, а не оставить ли и ему мирскую суету.

— Мой брат, святой отец. Когда он впервые навестил дом, покинув эти святые стены, я подумал, что, может быть, мне тоже стоит избрать этот путь.

— Так у тебя здесь брат? — ухватился за его слова наставник.

— Да, святой отец. Его зовут Анно, мы из деревни Флэморн.

— Я знаю его, — по лицу монаха скользнуло сомнение. — Он здесь уже два года, сейчас он дьякон. Не пройдет и года, как он отправится служить в приход. А почему же ты так долго решался?

— Ах, святой отец! — повесил голову Хобан. — Я всего-навсего простой работяга с крепкими руками, и вовсе не такой головастый, как мой брат.

— Это верно, тебе придется научиться многому, — кивнул наставник, — но усердие и вера здесь значат куда больше, чем зубрежка. Ибо в конце концов Господь наш печется о твоей душе, твоей вере и твоем милосердии. Людская премудрость для Него ничто, но те, кто пасет овец Его, должны знать Слово Господне.

— Я хочу учиться, — с жаром ответил Хобан.

— И этого довольно, — кивнул отец Ригори. — Лишь усердие и вера смогут вдолбить в твою голову те истины, которые ты должен знать.

Монах поднялся.

— Я мог бы рассказать тебе о нашей жизни куда больше, славный Хобан, но думаю, что об этом позаботится твой брат. Пойдем. С этой минуты ты — послушник среди нас. Я отведу тебя к Анно.

Он направился к двери, Хобан — следом. Сердце чуть не выскакивало из груди от мысли, что сейчас он увидит своего брата. О королевском задании и о лорде Чародее он даже не вспомнил.

Подождав совсем немного, он увидел Анно.

— Эге-гей, братец! — хлопнул тот Хобана по плечу. — Ты так соскучился по мне, что решил пойти за мной даже в монастырь?

— Пока он твой, — кивнул отец Ригори. Наставник вынул из-за пазухи красно-оранжевый сверток и положил его на койку. — Переодень его, брат Анно, и покажи все, что должен знать послушник.

— Он уже, должно быть, видел поля, святой отец, когда подходил к монастырю!

— Твой юмор радует всю обитель, брат Анно, — улыбнулся отец Ригори, повернувшись к двери. — Нет, покажи ему и то, что он еще должен увидеть. Аббатство ты знаешь.

— Когда мне сказали, что ты пришел сюда, я уронил челюсть вместе с мотыгой, — Анно взял оранжевый сверток и встряхнул его — это оказалась ряса. — Сбрасывай свои тряпки, брат, и облачайся в одежды нашего Ордена! Что это на тебя накатило, братец? Или девушкам надоели твои крепкие руки и жаркое дыхание?

Хобан ухмыльнулся, стаскивая куртку и штаны.

— Потише, Анно! Ты неправ — я ни разу не касался девушки больше дозволенного.

— Угу, потому что у тебя не хватало терпения заняться с ней подольше! Ты начинал заглядываться на других красавиц, не успев сорвать и поцелуя!

— Сначала поцелуи, а уж потом срывание и все остальное, брат, — поправил Хобан, натягивая рясу.

— Но я пришел сюда учиться не этому.

— Вот как? И что же могло отвлечь тебя от девушек? — в голосе Анно зазвучали серьезные нотки.

Хобан поднял голову.

— Ты, брат. Еще когда ты первый раз пришел домой навестить нас. Ты, и тот покой и умиротворение, что ты принес с собой.

— Ага, — Анно с симпатией посмотрел на брата.

— А ты по-прежнему такой же неуемный, как и раньше?

Хобан опустил глаза, краснея.

— Хорошо, что ты пришел сюда, — негромко добавил Анно, — ибо с твоим мятущимся духом ты стал бы или пьянчугой, или разбойником.

— Кончай, Анно.

Теперь уже не могу. Здесь искренность твоих намерений важна, — Анно грустно усмехнулся. — Тебе хотелось думать, что мир изменился, потому что ты пришел в него, не так ли?